Мужчины уходят первыми. А их вдовы еще долгие-долгие годы хранят выцветшие фотографии, вспоминают таких далеких мужей — убитых на фронте, угоревших от самогона, надорвавшихся на работе, просто уснувших и не проснувшихся. Мужички — народ слабый. А старушки-одуванчики живут себе и живут — скромно, тихо, как будто украдкой. Надеются только на себя, на свои руки. Не спешат. Куда спешить? На сельское кладбище не опоздаешь. Может, завтра, может, еще через двадцать лет. Детей вырастила, поставила на ноги, внукам телевизор и мопед купила, все нехитрые грехи замолила, пятьсот рубликов в старый чулок положила — на собственные похороны. Остается только ждать. И — не жаловаться, не плакать. Все было как у людей.
Старушки — Петровны-Николавны-Сидоровны — ровесницы империи, которой уже нет, империи, которую теперь называют кровавой. Может, и правда была она кровавой, та империя. Коллективизация, голод, Великая война, великая ложь... И что? Песни пели, детей рожали. Империя кончилась — пенсию прибавили. Спасибо. Бумажек дают больше, а в ларьке купить на эти червонцы можно все меньше. Да ладно, они-то — Петровны-Николавны-Сидоровны — привыкли к скудости. Они ни у кого ничего не просят. Картошка в огороде есть, и ладно. Вот только бы внучкам-правнучкам (вон в коляске сидит — вылитый дед) жилось легче, сытнее.
— Слышь, Петровна, в Москве опять митингуют.
— А чего хотят-то?
— Да кто чего. Их разве разберешь...
А ты митинговать никуда не пойдешь. У тебя вместо митинга церковь да поминки по еще одной подруге — долго мучилась, упокой Господи ее душу.
Петровна-Николавна-Сидоровна ничего не боится, никаких реформ и крутых поворотов (сколько их было — не упомнишь). Она боится только одного. Что если через ту инфляцию пяти сотен в чулке окажется мало, что если не хватит на похороны? Вот это действительно страшно. Стыд-то какой!
