У перестройки есть одно несомненное завоевание: целая страна вдруг открыла, что непрочно стоит на голове. И соответственно видит мир перевернутым. Как ее при этом видит тот мир, в какой малопристойной для столь крупной дамы позе — лучше не думать. Больно. Больно, но нужно. И не рассказывайте, что есть такие достойные люди, которые никогда не стояли на голове, все прекрасно понимали и видели и за то страдали. Быть свободным от общества нельзя, сказал отринутый ныне классик, мы все дети этой страны и этого времени, все в той или иной степени мутировали под солнцем мудрых идей и еще более мудрой практики. И тезис о «новом человеке», как и о «новой исторической общности», — не просто миф, но суровая реальность. Новые люди окружают нас, новые люди сидят в душах наших, новая историческая общность диктует нам свою мораль и законы жизни, и никакая перестройка ничего с этим пока не сделала. Только обострила все эманации «нового духа» и отменила некоторые приличия, обусловленные «кодексом строителей коммунизма». И тогда дурость каждого видна стала.
КАЖЕТСЯ, Базаров смеялся над англичанином, который повсеместно возил за собой складную ванну. Этот факт поразил меня еще в школе, когда учительница, сообразно заветам Минпроса, успешно отвращала нас от Тургенева. Она тоже очень смеялась детским смехом Рины Зеленой, когда говорила об этой ванне, смешной и чуждой для русского сознания. И непосредственно переходила к стойкости нашего солдата, не нуждающегося в подобных нежностях, к его неприхотливости и выносливости, позволившим ему и француза
гнать, и вот теперь — немца. И перед лицом великого освобождения Европы от фашизма само упоминание об этой складной ванне англичанина было, конечно, уморительно смешным.
Ванны в ту пору в нашем новом городе, «работнике и воине» Свердловске, были и впрямь определенной редкостью. Чистоту считалось достаточным поддерживать раз в неделю, тем более, что все равно запачкаешься. Разумеется, неусыпная забота партии и правительства все же привела однажды к тому, что в городе, где уже существовала лучшая в стране оперетта и замечательная, еще с дореволюционных времен, опера, где были развитые театральные и музыкальные традиции — в городе, хочу подчеркнуть, очень богатом культурными событиями, — появились и ванные, и к ним горячая вода. Это воспринималось как вынужденная уступка западной психологии, но, с другой стороны, нельзя же было бороться за новый быт, не имея даже горячей воды, давно изобретенной в умирающей Англии!
Воду провели от небольшой пригородной ГРЭС. Вода сначала омывает котлы или турбины, а потом, согревшись от этой работы, идет в городские краны. Она очень желтая, с примесью песка и угля, в ванне тут же выпадает черный осадок, но из-за густой желтизны водного слоя осадка не видно, и можно смело плескаться. Какой-нибудь изнеженный англичанин ни за что бы не полез в эту воду. А новый человек лезет не колеблясь. Потому что новому человеку от жизни нужен, как правило, самый минимальный минимум.
Человеку такой выносливости, неприхотливости и приспособляемости не нужно уже объяснять, к примеру, то, что никак не втолкуешь любому западному гражданину. Эти, западные, не могут поверить, что целый народ может думать одно, а говорить другое. Наши первомайские и октябрьские демонстрации, исправно ликующие дважды в год, вполне их убеждали, что народ счастлив и монолитен в суждениях. У нас же двойная, тройная и даже четверная жизнь — для работы, для партсобрания, для знакомых и для собственной кухни — так вошла в плоть и кровь, в самый состав нашей духовной субстанции, что без этой многомерности наши люди на Западе тоскуют, он им кажется плоским и бездуховным. Ибо там нет нужды за полночь обсуждать с единомышленниками постоянно болящие язвы, жаловаться на судьбу, систему и тихонько материться.
Вот Эдичка Лимонов, попав на Запад, тоже тоскует и матерится, и все шокирует тот клятый Запад подробностями своей экзотической натуры, и даже выглядит там загадочным — хотя для нас это всего лишь еще один «совок», типичный мелкий голодный шакаленок, вся мечта которого — ухватить чужой кусок да еще в отместку нагадить.
Эдичка слинял из СССР, где ему не нравилось, что можно понять. В Америке, которая ничем Эдичке не обязана, ему стали, однако, платить пособие, вполне достаточное для того, чтобы Эдичка мог ничего не делать и демонстрировать соседям с балкона свой голый зад. Демонстрация эта, как и. сама книжка, была выражением Эдичкиного презрения к миру, его приютившему.
Вся эта история наглядно экспонирует плоды советской мутантистики: тут все перевернуто. Невероятное самомнение при минимальных достоинствах, убежденность, что мир ему обязан всем, при полном нежелании что-то сделать для мира. Эдичке удалось заинтриговать Запад невиданным количеством злобы, скопившейся в одной душе. Для нормального общества это феномен экзотический. Но весьма типичный для нашего, где неориентированная, неконтролируемая разумом злоба то и дело выплеснется в процессах 30-х, в «деле врачей» или травле Сахарова, в лексиконе наших съездов и в стиле наших газет, включая и газеты «перестроечной поры». Злоба от неспособности и нежелания понять, от вечной неприязни к непохожему, к тому, кто живет чище, думает смелее и глубже, кто любит трудиться и тем нарушает неписаный закон люмпенизированного общества.
В закованном идеологией СССР эту злобу можно было выражать исключительно по официальной натравке, дисциплинированным хором. Индивидуалисту в хоре плохо. Он начинает злиться самостоятельно и тут же выпадает из утвержденного ансамбля. Эдички у нас не могли самовыражаться, кроме как на кухне, играя в привычные для нашей слоеной жизни игры.
Но Запад не требует ни хора, ни игр. Требует он — дела, к какому мы, духовные, не привыкли. Души эдичек мечутся в тоске, они не только привыкли обходиться малым, но и чувствуют себя дискомфортно в мире высоких и жестких требований. «Волчьи законы капитализма» потому и названы совком «волчьими», что безжалостны к субъектам, лежащим на диване. Они признают только человека в деле, двигаться тут нужно беспрерывно, и, кто снизит скорость, тот, подобно самолету, неизбежно пойдет на снижение. И может упасть, разбиться. Очень жестокий мир.
А наш «человек духовный» живет по гуманной формуле, замеченной еще Щедриным: как бы общество усовершенствовать, ничего в оном не меняя?
Ему отшлифовывать дело своих рук — как возить за собой пресловутую складную ванну. Он сам неповторим — разве мало? И вот мы живем в окружении уродливых вещей, кривых уже от постройки бетонных стен; города наши не радуют, а скорее оскорбляют глаз. Эта сооруженная люмпеном, взамен снесенных в злобе дворцов, среда предстает перед «новым человеком» уже сызмальства как единственно возможная и разумная. И потому, едва руки подростка научаются держать инструмент — камень, нож или палку, — они тут же пускают его в ход, чтобы разбить светильник на улице, телефонную будку, разрезать новенькое и потому раздражающее сиденье в троллейбусе или выцарапать на стенке лифта три буквы — то есть привести попавшийся предмет в соответствие с общим тоном.
Неприязнь к тому, кто деловит и пытается создать что-то целесообразное, ухоженное и красивое, приобретает характер закона нашей жизни.
ИДЕОЛОГИЯ, создавшая «нового человека», разумеется, позаботилась о некотором сдерживании его инстинктов. Его агрессивность, слепота его злобы, его нецивилизованность и неинформированность нужны системе, ибо только такой народ, по выражению Мао, — «трава», гнущаяся точно в ту сторону, куда дует властный ветер. Но, разумеется, инстинкты должны работать, только когда включен рубильник.
Отсюда гипердисциплина, страсть к «отрядам» и «звеньям», военным маршам и массовым действам. Отсюда необходимость опутать население уникальной по сложности и эффективности сетью партийных, профсоюзных, комсомольских и прочих организаций, всегда готовых на своем уровне и обсудить, и осудить, и устрашить, и наказать ослушника.
Но отсюда и тот обвал во всех сферах жизни, который мы наблюдаем сегодня. Ведь, отменив КПСС и прочие ненавистные массам «компетентные органы», мы отменили и эту сдерживающую сеть, излучаемое ею поле страха, систему невежественных, недостойных человека, но работавших установлений, норм, «кодексов» и «заповедей». Мы отменили правила игры. Но человек играющий — остался со всей своей психологией, разудалым азартом, жаждой облапошить, нагреть и обжулить соперника, с низменностью инстинктов и приспособленностью к игре в дело, но непривычностью к труду. Не «вдохновенному», «ударному», «образцовому» и «коммунистическому». , Просто — труду.
Свежее сообщение из Чебоксар: тамошний гегемон, водители-автобусники объявили забастовку. Требуют создать достойные условия жизни? Нет — закрыть пригородные кассы, отменить диспетчеров. То есть создать условия для того, чтобы и работать без напряга, и зарабатывать. Бастуют рабочие мясокомбинатов по всей стране: долой унизительный контроль, даешь свободу выносить полные сумки колбас для себя, семьи и знакомых! Требования находят определенное понимание в массах: если уж и колбаски вынести нельзя — кто ж будет там корячиться, на мясокомбинатах! Не Америка же у нас, слава Богу!
Освободившись от цензорских пут, наша прославленная духовность вышла из кухни, получила доступ на радио, ТВ, в газеты. Вот тут бы и развернуться, и показать масштаб свободной мысли! Но ей привычней, подобно китайской рыбе, глухо ворочаться в глубинах тесного аквариума. Она — жертва компрачикосов, выросшая в искусственной форме и просто не знающая формы природной, нормальной, способная теперь принять самые невероятные очертания. Она — мутант. И, как мутант, привыкла питаться малосъедобным и дышать углекислотой. От чистого воздуха ей нехорошо, нормальная пища кажется ей диетической и пресной.
Мы что, бросились к запретным прежде сокровищам мировой мысли? искусства? культуры? Может, обратились к источникам культуры отечественной — ее традициям, фольклору, ее уникальной интернационалистской способности соединять, по слову Ломоносова, великолепие гишпанского, крепость немецкого, изящество французского?.. Стали возрождать себя как личности, как нацию?- Ее ремесла, ее трудовой гений?
Наше утро теперь начинается уже не песней Пахмутовой «Ор-р-рлята учатся летать». Радио будит нас свистящим вампироидным полушепотом: «Когда кругом раздевают, РЭМ — одевает. Пробил час РЭМ-м-м!».-(Раздевают, конечно, бесплатно. Одевают теперь чаще всего за валюту.)
Свобода, похоже, отменила такой критерий, как профпригодность. Наши новые комментаторы, выходя в живой эфир, хотят быть самими собой, т.е. людьми на диванах. И потому не собираются с мыслями, не прочищают голос и не учат правил грамматики. Эфир бренчит всевозможными «инциндентами», когда, как сообщил недавно парламентский корреспондент «Маяка», «до этого вопроса, я думаю, вопрос не дойдет, в частности, по такому вопросу». Местные собкоры изъясняются бессмертным, по-видимому, стилем чеховской «Жалобной книги»: «Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа. Специально для радио «Маяк» — И.Ярмонкин». Эфир мыслит «темно и вяло», он очевидно неприбран и замусорен, как наши улицы. Планка контроля упала, планка самоконтроля нам, по-видимому, неведома.
С эфира спали «оковы тяжкие». Это, главным образом, оковы хоть искусственно насаждаемой, но цивилизации, хоть и ущербного, но профессионализма. Вырвавшись из-под гнета репертуарных норм и министерских циркуляров, вкусы люмпенизированной публики захлестнули наш быт и смели остатки культуры. Настолько, что вдруг оказались ненужными на родине и музыканты, и певцы, и композиторы, и взыскательные к себе артисты, и профессионалы в режиссуре. То есть все те, кто наиболее успешно и самоотверженно противостоял мутациям.
Исчезла любая музыка, кроме рока, который празднует победу одновременно по всем каналам ТВ. Из магазинов пропали любые грампластинки, кроме «групп», чьи необычайно самодовольные «групповые портреты» на обложках без всякой физиономистики кричат о воцарении Королей Рынка, не очень грамотных, не слишком одаренных, но очень сытых. И портреты, и музыка эта плохи не сами по себе — мало ли посредственностей в мире! — а своей всепроникающей агрессивностью и амбициозностью, претензиями вещать от имени культуры и обидно легкой победой над той культурой, которую мы считали великой и самой глубокой в мире.
Из кино исчезли любые фильмы, кроме боевиков с первобытной эротикой и кровянкой. Наши сказки теперь — «СекСказки», наша любовь теперь — «Банда лесбиянок», наша свобода — «Сестрички либерти», наш плюрализм — отвоеванное право назвать свой шедевр простым русским словом «Бля!».
Отдельная и долгая тема — состояние нашей новой публицистики, стремительная, трагикомичная мутация новорожденного «свободного слова». Это особенно грустная материя, потому что именно журналистике, как признано, страна обязана тем, что сдвинулась, наконец, с места В журналистике зарождались и формировались ее лучшие надежды. Журналистика стала первым и главным приютом нашей освобождавшейся мысли.
И вот — освободились.
И вчерашний заслуженный борец за гражданские права, человек общественный и творческий, борется за право напечатать плод последнего вдохновения:
Свежим пивом я встретить хочу Наступленье зари коммунизма, Но оно превратилось в мочу Без участья мово организма, — и никто не рискнет ему сказать, что стихи нельзя печатать по причине не цензуры — а их бездарности.
И достойная дама, как выразилась «Столица», главный редактор левой газеты, умный журналист и прелестная женщина, рвется в радио- и телеэфир, на полном серьезе и накале идейной борьбы опровергая факт ношения ею рекламного значка с названием вышеупомянутого фильма «Бля!» —но тут же гордо демонстрирует с экрана чудный унитазик с той же фирменной надписью, который она с удовольствием использует под пепельницу.
А знаменитый сатирик, которому еще вчера внимала, затаив дыхание, вся страна, потеряв в новой реальности опору, и юмор, и даже способность собираться с мыслями перед публикой, говорит что-то с балкона над Тверской
— об иномарках и о «колхозниках, которые сидят на всем», о том, что «надо кончать базар», и о том, что пора с песнями на кладбище.
Вот этого освобожденного слова и ждала страна?
Все три примера гроша не стоят сами по себе — они интересны, как выразилось бы радио «Маяк», в качестве «прецендентов». Они выразительны, потому что связаны с людьми из демократического крыла нашей интеллигенции. И с тем, как необъяснимо быстро они пикируют с «высот духа», которые еще недавно сами же и пытались обозначить. Какую «Свободу на баррикадах» напишет в Москве наш новый Делакруа? С гордо поднятым унитазом, под знаменем с самым лаконичным из девизов, с твердым взглядом в сторону кладбища?
Впрочем, в нашей журналистике таких делакруа уже немало. Вот портрет августовских событий в зеркале левой газеты «Дом кино»: «У «Белого дома» пахнет не порохом, а мочой». Приятно, знаете, реалистически снизить тон, свести все сущее к простым физиологическим отправлениям. Здесь же рассуждение о ребятах, «попавших под бронетранспортеры», и сетования, что общественное мнение возвело их в ранг героев («пустите в Кремлевскую стену!»). Ну чужды авторам сентиментальность, неуместный романтизм, шестидесятничество это запоздалое, души высокие порывы. Авторы просто не верят в существование таких материй и готовы три дня в августе рассматривать как оперетту, разыгранную подвыпившими толпами.
Наши левые, как видим, замечательно вплетают свои голоса в хор правых, тоже испытывающих неприязнь к несанкционированно высоким порывам и тоже числящих такие порывы по рангу либо происков, либо выдумок людей хитрых, рвущихся к власти.
Полюсы в нашем мутировавшем мире пугающе сближаются.
Сомкнулись же для «Независимой газеты» в одном соразмерном ряду вышеупомянутый Эдичка и Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, пришло же в голову ее редакторам обозвать исповедь человека с обостренным нравственным чувством — титулом книжки, после которой хочется вымыть руки.
Переведем дух. Включим для разрядки Российское радио. Звучат куплеты. Раньше их именовали «блатными», ныне они вырвались на свободу. Их автор, пусть явно без слуха и вкуса, зато основатель «Мужской газеты», с восторгом рассказывает о том, как совсем породному матерятся русские таксисты в Голливуде, обещает создать пиво, «годное для опохмелки», и гарантирует «потрясающую жизнь».
Наши новые лопахины именуют свой духовный уровень — «духовка». Ибо гордятся своим фирменным умением довольствоваться исчезающе малым.
Русская поговорка эту «программу-минимум» сформулировала еще точнее: сила есть — ума не надо.
Освобожденное от иронии, это умозаключение все более становится путеводной звездой для мутирующего общественного сознания. К этой нехитрой формуле пытаются свести даже. идею национального возрождения.
Как всегда, наиболее простодушно это выражает «масскульт». Рок-группа «Куликово поле» с присвистом и гиканьем поет про славное прошлое, когда «на поле звенели клинки». «Нам бы летопись свою перелистать да припомнить свое ремесло!» — советуют «мужики» из группы. «Ремесло», понятно, в умении размахивать клинком. Тем более, что «проворонили мы, мужики, как на поле завелось воронье». Вернуть «ремесло» и прогнать «воронье» — вот тогда и «припомним, мужики, как стояла здесь могучая Русь».
Если вдуматься в национально-патриотические камлания, звучащие со страниц «Нашего современника», «Молодой гвардии» или «Литроссии», легко заметить, что никаких иных программ, кроме этой, наши «патриоты» не имеют. Святая Русь видится им непременно до зубов вооруженной и вечно дающей отпор.
«Чисто поле», между тем, если далеко еще не чисто, то, .во всяком случае, уже освобождено от последних строений. Сооруженные режимом символические фигуры «рабочего и колхозницы», какой-нибудь хлебосольной пейзанки с колосьями, образцового шахтера или ученого, как известно, преданы анафеме борцами с соцреализмом и коммунистической пропагандой. Поле расчищено не только от уродливых скульптур ВДНХ, но и от самой идеи «человека трудящегося». В постылые годы тоталитаризма этот образ лицемерно насаждался, ныне он просто отменен, ибо освобожденная, но привыкшая к минимуму душа его не приемлет в принципе.
Драма нашего «минимализма», похоже, переходит в жанр театра абсурда. Наша интеллигенция ликует, перепутав бесцензурье с нецензурщиной. Наш президент пишет мемуары о крымских впечатлениях — в тот как раз момент, когда страна сорвалась в пропасть и находится в свободном неуправляемом падении.
Мутирующие интеллигенты-демократы поле усердно расчищают, неустанно борясь с остатками прошлого и по-большевистски отстреливая друг друга
Мутирующий патриотизм готовится перекопать поле траншеями и дотами.
А «человека нового» легко убедить, что в результате потекут пивные реки среди вобловых берегов («водка — на каждом углу» — уже пообещал Жириновский).
И жизнь пойдет совсем хорошая.
Журнал Столица номер 1 за 1992 год, Валерий Кичин.
