Когда я была маленькой, мама или кто другой удивили меня тем, что живу я не то чтобы хорошо или плохо, бедно или богато, весело или печально, а иначе. Жила я, оказалось, в пространстве и времени. С тех пор Время стало моим наваждением. Любовью и тоской. Кем-то вроде доброй феи. Справа и слева я слышала: «время поможет», «время рассудит», «время спасет». Я хотела видеть эту прекрасную, мудрую, как мне представлялось, Тетю. Потому что выходило, что все, кроме меня, знают Ее лично и самое важное препоручают Ей. Одна я жила в этом мире без помощи и поддержки тети Времени. Взрослые, когда я просила показать мне Время, тыкали на часы – мол, не до тебя. Я плакала и считала, что они меня не любят. Мы почему-то никак не могли встретиться. Иногда, выходя из подъезда, я слышала «скоро Время пройдет» – и сердце мое разрывалось. Когда? Куда? Она нужна мне! Все думали, что у меня хорошее чувство юмора. В школе мы на спор отращивали волосы, у кого быстрее получится. Однажды перед летним лагерем мама решила меня постричь. Я была в отчаянии, но знала, что Время поможет. На ступеньках парикмахерской, в кресле безжалостной женщины с длинными ножницами я ждала тетю Время. Мне часто обещали, что «Время придет», и я верила, что это случится именно сейчас. Придет, вырвет ножницы у злой женщины и навсегда останется со мной. По дороге домой мама утешала, что волосы отрастут, а с короткими в лагере удобней. Она не понимала – я плакала о навсегда потерянном друге. Время не любит меня, теперь я знала об этом. Ей нет до меня дела. С той минуты я начала жить в пространстве. С пространством отношения у нас неплохие. Когда мне печально, я смещаю себя в Питер, и пространство не против. У меня даже есть теперь свое собственное пространство. Чего я в нем только не делаю. Оно терпит, не осуждает, поэтому кажется, что любит. Я могу выбирать – быть в нем или не быть. Могу влиять на него, использовать. Как любому немолодому человеку, мне нравится думать, что я что-то могу контролировать. Пространство у меня под контролем, и в моем ручном пространстве стоит будильник. Я смотрю на него, когда хочу узнать время. A взрослым впредь надо бы точнее выражаться. Живем мы не во времени, а по часам. Город, в котором я родилась и прожила свое бурное детство, украшен самыми разнообразными по значению и внешним данным часами. На Красной площади, над Лобным местом, беспокоя своим боем самое важное тело страны, расположились главные. К ним приводят иностранцев и детей. По ним просыпается президент и наступает Новый Год. В 9 часов 15 минут по кремлевскому времени (в народе его зовут Московским) Юрий Aлексеевич Гагарин оторвался от земли и отправился в Неизведанное. A почти напротив, если пересечь Садовое кольцо, вы найдете другие часы. Они расположились на фасаде Центрального государственного театра кукол. По этим живет простой народ. Проходя мимо, я обычно загадываю, кто из зверей из часов выглянет: какой выглянет, такой и день будет. Я использую часы как оракула. Оракул почти не ошибается. Иду недавно, день прекрасный, зарплата на работе дожидается. Вдруг окно открывается, а из окна на меня Баран уставился. Пропало, думаю, дело. И точно. Домой возвращалась – ни зарплаты, ни вдохновения. Раньше этот баран был для многих самым важным в стране. Жили мы тогда по расписанию, придуманному людьми, равнявшимися на куранты. По их распорядку пить или есть можно было не раньше 8 часов утра. Наступление этого часа, когда открывались магазины, как раз и объявлял Баран. Подтягиваться к пунктам экстренной помощи граждане начинали с пяти утра, с часа Кролика. Тихие, робкие, всем своим существом отвечали эти люди на порыв ветра, шуршание травы. Их глаза мерцали красноватым светом. Когда они шли, они составляли собою пейзаж, картину трудного пробуждения природы. Они были по-настоящему близкими и любящими друг друга существами, лишенными плоти. Если бы не вытянутые на коленях тренировочные, которые, вероятно, являлись парадной формой их тайного общества, я бы думала, что это призраки. Я мечтала быть с ними. Но всегда просыпала, и Баран приходил раньше. Он начинал новый день. Полный свершений и счастья труда. В 21.00 в Кремле затевались обеды. В народе эти несвоевременные обеды обычно называли ужинами. Лучшие люди страны в уютных гостиных, вибрируя задами в велюровых креслах, мечтали о том, как я буду жить. О том, что, по их мнению, мне крайне необходимо. Они пили коньяк и закусывали «рыбцом». Они планировали мое неизбежное счастье. Я не спорила, даже не знала, что это возможно. В 21.00, в полном безмолвии тихого города, гордая Свинья стучала в литавры, хохотала – видимо, зная будущее. Мы же просто ловили такси и спрашивали: «Машина укомплектована»? И если оказывалось, что нет – садились, мчались в таксопарк и там встречали своих настоящих друзей. Друзья дарили нам счастье в пределах этой ночи. Потом пришли другие времена, другие люди задумались о нас. Много часов провели они за этим нелегким трудом и наконец поняли, что нужно сделать совсем немного. Просто перенести время открытия винных магазинов на 11 утра. Повеселел народ, гораздо лучше ему стало. В 11 утра из окна часов театра кукол радовал нас теперь своим появлением Волк. Самым важным в городе стал час этого Волка. Бывало, встретятся на улице два приятеля: – Прости, прости, – кричит один другому,– опаздываю, после поговорим. – Что, Волк уже пришел? – Пришел Волк. Не видел разве? И побегут оба в одном направлении, чтобы успеть до часа Совы (обеденного перерыва) найти себе немного забвения. А забвение было необходимо, потому что сердце у народа было большое, чуткое. Круглые сутки беспокоилось оно за все подряд. А больше всего за тех, что живут по Курантам. Как они там, за страшной красной стеной? Спится ли им? Естся ли? Не пропустили ли и они час своего Волка. Построил эти волшебные часы Сергей Александрович Образцов на свои собственные деньги. Ладили их четыре года великие мастера. Что задумывали они вначале, не знаю. Получился у них точный образ нашей великой родины. Огромный, то ли медный, то ли чугунный корабль. Спустить такой на воду – сразу ко дну пойдет. А смотришь – как будто бы летит корабль этот. Флажок из чистого золота на флагштоке развивается. Свободно, легко ему, как в безмятежную погоду. Золотой петушок на мачте внимательно следит – нет ли поблизости врага. Правда, в сторону Кремля не смотрит – то ли не положено, то ли не хочет. На киле не напоказ, но и не так, чтоб не видно, висят орудия пыток: щипцы, топор и молоток. Из окон и дверей каждый час выглядывают жители этого странного судна. Выйдет, к примеру, Козел, песню споет и домой отправится. И Козел молодец, и нам весело. Видно, хорошо Образцов знал ту спасительницу, что искала я все детство, но так и не нашла. Он работал на сцене театра, главным режиссером которого было Время, Судьба – кукловодом, а я – Мальвиной, фарфоровой куклой. Я не хотела быть персонажем, я обиде- лась на часы за то, что они мне открыли. Отвернулась, хотела уйти. И вдруг вижу – открывается окно, но не то, что по времени должно бы. Волк выходит. А вместе с этим окном открывается другое, правильное, с Совой. И смотрят на меня оба. Почему так случилось? Кому это знак? Мне? Умные часы. Конечно, между Волком и Совой бьется моя жизнь. Да ведь и не только моя, любого русского человека. Между «редкой силой сердечной, да дурью нашей злой заповедной». Сколько лет пытаюсь разгадать я свою природу. Как же один человек может объединить в себе свойства несовместимые, уж не сумасшедшая ли я? Нет. Такой меня задумал Бог, сказали мне волшебные часы. Меня и, похоже, Россию. Ужасную, великую, глупую, мудрую, способную на чудеса. Три года назад, во время реконструкции, по мистической случайности пришлось в часах переселять Медведя. Каюта, где жил Медведь, обозначавший двенадцать часов дня, стала ему тесна, и мастера поменяли его местами со Свиньей. И с тех пор, когда Куранты над Кремлем бьют полдень, здесь, на часах здания главного кукольного театра страны, открываются все двери и мудрая Свинья с высоты птичьего полета рассматривает город дураков и ученых, подонков и ангелов, следит за порядком и в обиду нас не дает. Ольга
