«Монтан гремит на всю Европу, спасибо, что приехал он. Но целовать за это в жопу? Прошу покорно. Миль пардон». К чему бы я это? Да просто так. Узнал, что к нам, в родную столицу, снова приезжает Мирей Матье, вот и вспомнилось. Потому что мы всегда любили французскую песню. Почти как Зыкину или Кобзона. А временами даже и побольше. Примерно полвека назад, в декабре 1956-го, юный и постриженный бобриком под Ива, я три дня и три ночи простоял у касс Концертного зала Чайковского, чтобы увидеть живого Монтана.
Очередь была огромной, как на похоронах Сталина, и такой же трепетной. Мы шли к новому идолу. Мы его обожали. Мой сосед по коммуналке, старый меньшевик, вернувшийся из ссылки, написал мне русскими буквами текст французской песни «Сеси бон», и когда на лютом морозе, отчаянно картавя, я вопил ее – очередь меня уважала. А потом был первый концерт и вечерняя улица Горького, нынешняя Тверская, по середине которой, в живом людском коридоре, ехал с концерта в гостиницу «Москва» обалдевший Монтан с изумленной Синьоре.
До проезда Гагарина оставалось пять лет. Мы разлюбили Ива в 1968-м. Ему не понравились советские танки на улицах Праги, и задумчивый голос Монтана на долго перестал звучать как на коротких, так и на длинных волнах. Да и бог с ним.
К тому времени советские люди распахнули свои сердца и уши новому французскому чуду – двадцатилетней Мирей Матье. Она совсем не интересовалась политикой, она выросла в бедной семье авиньонского каменщика, у нее было 13 братьев и сестер, а значит, по социальному происхождению и по духу Матье была русской. А как она грассировала!
Когда по радио неслось ее ликующее р-р-р, хрусталь звенел за дверками серванта. Я и женился-то благодаря Матье. Потому что встретил девушку. У нее не было ни голоса, ни слуха, она совершенно не умела грассировать, и хрусталь стоял не шелохнувшись, но она носила СОССУН.
Это таинственное слово обозначало новую прическу под длинный горшок, когда лоб закрывала густая челка, а коротко стриженные волосы шлемом мотоциклиста облегали голову. Во времена начесанных Бабетт это был фантастический возврат к естеству и девственности. Такую прическу носила Мирей Матье. Такую прическу носила моя Лариска. Они были жутко похожи, но я подумал, что 30 рублей, которые нагло требовали в парикмахерской за «соссун», все же дешевле, чем каждый раз менять хрусталь – и женился на Лариске.
Я много лет не видел Матье. Хотя с Ларкой встречаюсь часто, почти каждый вечер. Во Франции Мирей уже никто не сравнивает с Эдит Пиаф, не называет вторым «французским воробышком», потому что замечательная певица сама давным-давно стала такой же легендой, как ее великая предтеча. Соловьихой Франции, кавалером ордена Почетного легиона, лауреатом всех возможных премий. А ее бюсты несколько лет украшали все мэрии французских городов под гордым псевдонимом Марианна.
Говорят, Мирей все еще носит «соссун». Но это и понятно – у нее с деньгами легче. Ларка-то стрижется подешевле. Но я продолжаю любить обеих. И наверняка утром, перед концертом Матье, порывшись в карманах, скажу жене: «Черт с ними, с деньгами. Иди в парикмахерскую. Делай свой “соссун”». И мы пойдем на концерт. А там посмотрим – кто лучше сохранился.
А французскую песню мы любили всегда. И неважно, кто ее пел: Монтан, Матье или, бог с ней совсем, Патрисия Каас.
Валерий
