Мне уже приходилось писать об одном странном своем ощущении: что жизнь как будто выпила литературу, высосала из нее сюжетность. А литература, в свою очередь, словно бы обессюжетилась (заранее прошу прощения за неологизм). А вот петербургский критик Николай Крыщук разочарованно свидетельствует о своем ощущении: «Роман между читателем и литературой переживает тяжелый кризис». Ищет разгадку этого кризиса: «Главное, сюжет закончен, жизнь не задалась, что-то там такое случилось...». Мне-то кажется, что сюжет жизни развивается настолько быстро, что беллетристика, сюжетная литература не выдерживает соревнования с реальностью, принимающей фантастические формы. Остается на обочине. Жить стало интереснее, чем читать. Жизненный (и исторический) процесс захватывает читателя (бывшего!) больше, чем детективный роман. В конец романа можно заглянуть, а тут — мы сами вдруг являемся участниками событий, участниками непредсказуемого действа жизни. На этом фоне и подувял интерес к литературе, отчасти взбадриваемый интересом к окололитературным страстям. Остыли. А может, еще и переели — слишком много роскошных блюд, таимых за семью печатями, вдруг оказались доступными. И, не усвоив, не прочитав даже как следует, не задумавшись и не раскаявшись над ними, мы бойко поскакали вперед. А от литературы требуем (опять — требуем) чего-нибудь новенького. Завлекательного. «Читабельного». Вот и Сергей Чупринин восклицает — вслед за Львом Аннинским: «Жажду беллетризма!» Замечательно описал это требование, выдвигаемое читателем литератору, утонченнейший и язвительнейший Михаил Кузмин в статье 1923 года «Скачущая современность». «На днях парикмахерский мастер спросил у меня, почему я не напишу романа из их жизни... — Это было бы и современно: у нас теперь парикмахерский кризис! — добавил он, улыбаясь и уверенный, что дал мне блестящую мысль». Несчастные авторы, продолжает М.Кузмин, бросаются искать и ловить эту несчастную современность, «словно блоху, боясь пропустить момент». «В конце концов весь вопрос сводится к простейшему примеру. Вот — присяжный поверенный, кадет, брошен женою, брюнет среднего роста, любит играть на скачках и недоволен твердыми ценами! Господа, торопитесь. Если вы не изобразите в романе присяжного поверенного, кадета, брошенного женою брюнета среднего роста (не забудьте), любящего играть на скачках и недовольного твердыми ценами, то вы (с его точки зрения) ужасно отстали от времени (может быть, перескочили, но, во всяком случае, не попали в цель). Через полгода жена к нему вернулась и твердые цены отменены, вот вы и опять отстали со своим романом, где еще присяжный брюнет покинут супругой». Для отмены твердых цен нам понадобилось не полгода, а почти семьдесят лет — в остальном ирония М.Кузмина абсолютно подтвердилась. Вместо «брюнета» — «чернуха», вместо загулявшей жены — «порнуха». Вот М.Кузмин полагал, что «роман с пожаром Дворцового моста, арестами в финансовом мире, рождением от белой графской четы негритянки вследствие атавизма и т.п.» для 1923 года уже запоздал, а для нас бы в самый раз! Судя не только по вкусам некоторых читателей, но и прогнозам иных критиков. Из того же номера «Дружбы народов», где опубликован «взрыд» Николая Крыщука, — цитирую прогноз В.Турбина: «Поживем в романе с букетом его героев: бродяг-бомжей, проституток, воров, гангстеров, хищных предпринимателей, но и честных тружеников, прекраснодушных интеллигентов...» Что ж, поживем — увидим; хотя первые литературные опыты с этими героями меня разочаровывают. Много сейчас издается разных тоненьких — и потолще — брошюрок с различными полезными советами. Сто советов женщине — как стать красивой. Сто советов мужчине — как стать богатым. Сто советов домашнему мастеру — как сделать мебель. Попалась ,мне в руки и еще одна — весьма, кстати, к предмету, о котором идет речь, — прелюбопытная книжица: «Как самому научиться писать рассказы и повести. Руководство по литературному творчеству». Всего за двести два рубля, оказывается, можно овладеть тем, чему некто А.С.Пушкин посвятил всю свою жизнь. Но ведь, скажет иной, у него был дар Господень! Автор брошюры в этом сомневается. «Начинающие литераторы, — пишет он, — часто ошибочно полагают, что у знаменитых писателей их дар от «Бога»... Это заблуждение». Действуйте проще: сюжет, скажем, надо «лепить, свинчивать, склеивать». «Молния» идеи ударяет, оказывается, прямиком в автора, а место, где ударила эта «молния», «начинает чесаться, шевелиться, не давать покоя». Вот тут-то — там, где чешется и шевелится, — и рождается, по мнению Д.Таганова, замысел. «Возникший эмбрион сюжета» требует рационального «размещения материала»... Вы спросите, как насчет советов парикмахера? — появляется и он, голубчик: «В наше бурное перестроечное время все журнальные редакции ожидают энергичных, действующих героев... ведущих, как говорится, сюжет за собой. Редакторы сегодня прямо говорят: время высокомыслящих, рефлексирующих, но бездействующих героев безвозвратно минуло». Но ведь «твердые»-то цены, как мы помним по «Скачущей современности», могут и отпустить? Что ж, и этот случай предусмотрен: «Задумывая рассказ, всегда вспоминайте обо всех изменениях во вкусах в редакционных кабинетах». Скачите за брюнетом! «Пишите много!» Полагаю, что иные из пишущих, сознательно или бессознательно повинуясь впитанному с младых ногтей почтению к конъюнктуре, точно следуют сегодня установкам Д.Таганова. И прежде чем плотно усесться за письменный стол, вспоминают «обо всех изменениях во вкусах в редакционных кабинетах». И — в очередной раз обижаются, когда их сочинения отвергаются напрочь ненавистными редакторами... Потому что все обстоит абсолютно иначе: именно литератор, у которого есть дар Божий, рано или поздно формирует и меняет вкусы «кабинетов». А не наоборот. Зависимость есть — но прямо противоположная.
